повернутися до розділу ПАМ'ЯТИ...


   Владимир Гридин
Сергей Кондратьев - видный деятель Одесской консерватории в годы войны
   Это был человек, ставший еще при жизни своеобразной легендой. Помню, как живо заговорили о нем, едва он появился в консерватории весной 1942 года. Тогда в знании бывшей школы-десятилетки имени Столярского, где она разместилась при военной румынской власти, едва успели навести какой-то порядок после тяжелой зимы с разбитыми стеклами и с поземкой, которая мела даже по цементному полу вестибюля. И вот, в коридоре второго этажа часто можно было видеть энергично шагавшего немолодого подтянутого человека с лысиной и короткой бородкой. Живо озираясь по сторонам, он приветливо кивал многим, приостанавливался с некоторыми педагогами и исчезал за дверью, где проводились занятия по классу композиции. "Кто это?.. Кто такой?" - неизменно неслись вопросы вслед тому, кто и за дверью бодро стучал каблуками до блеска начищенных туфель на высоких каблуках. И при ответах знатоков - "Это профессор Кондратьев" почти все недоуменно и с почтением пожимали плечами.
   Мне тогда же вспомнилась фотография, которую я однажды видел дома у моего дяди, ставшего с начала войны ректором консерватории, - Н.Н.Чернятинского. В комнате, где "дядя Коля" (как я его называл) часто сидел за столом, обложенным нотными сборниками, висели над его головой портреты знаменитых композиторов (Чайковского - "для души", по его объяснению, и Римского-Корсакова - "для головы"), а сбоку стояли на подставках разные фотографии, в том числе групповые. И на одной из них я невольно обратил внимание на одетого по моде 20-х годов интеллигента в "толстовке" - просторном холщовом одеянии и с длинной, вполне "семинарской" бородой, хотя рядом стояли и сидели обритые и в нормальных костюмах личности. Лишь позже я догадался, что вместе с моложавым бородачом Кондратьевым там были его консерваторские коллеги - А.Павленко и Н.Вилинский, как и их тогдашние ученики - вроде молодого К.Данькевича и того же Н.Чернятинского.
   Правда, я не узнал от дяди подробностей об этом оригинальном профессоре, а только слышал, что в ту пору - в середине 30-х годов он уже не работал в консерватории, а лежал с тяжелой болезнью. И еще глухо шли разговоры о том, что Кондратьев - не только музыкант - специалист по классу гармонии, а и филолог, но также якобы был в молодости геологом и даже египтологом (совсем оригинально!). А то, что занимался сочинением музыки и стал автором своеобразной сюиты на... скифские темы, меня уже как-то не удивляло. Впрочем, и всего этого вполне хватало для легенды, которая пошла следом за Сергеем Дмитриевичем Кондратьевым.
   Правда, в воспоминаниях Т.С.Малюковой-Сидоренко я прочитал о нем еще больше удивительного. В своем очерке "Из истории Одесской консерватории 1930-1940 годов", помещенном в сборнике "Одесская консерватория. Забытые имена. Новые страницы", Тамара Степановна написала: "Как музыкант он был необычайно одаренным человеком - композитором, пианистом, дирижером. Занимался и закончил учебу у выдающихся специалистов своего времени: по композиции - у Танеева, по фортепиано - у Есиповой, по дирижированию - у Виноградского. Кроме этого, имел ученое звание магистра египтологии и орнитологии, занимался расшифровкой древних рукописей, за что тоже был удостоен ученой степени..." Еще она добавляет такой штрих к облику этого универсального ученого: "Помню, Сергей Дмитриевич рассказывал о том, что вместе с Павловым (братом знаменитого академика) они составили геологическую карту Среднерусской возвышенности". А в другом месте даже говорилось о том, что С.Д.Кондратьев был из княжеской семьи, и что его родителей... расстреляли с началом революции. Ну, так можно ли удивляться тому, как он повел себя в обществе?
   Тут была еще одна часть легенды о нем: будто этот бывший князь не желая работать "на большевиков", заведомо покинул консерваторию в 30-х годах и под видом тяжелой болезни залег в постели, но сразу выздоровел с приходом оккупантов - превратился, как мы видели, в этакого бодрячка... И потом, в конце оккупации, даже уехал отсюда и осел в Германии до конца жизни!
   Тут сразу несколько версий, в которых следует разобраться последовательно, как это я делал на протяжении долгого времени.
   Насчет "симуляции" Кондратьева с протестом против советской власти... Вряд ли он, как серьезный и уважающий себя человек пустился бы на такую малодостойную авантюру, хотя тогда уже началась вереница арестов "бывших" - особенно после убийства Кирова. К тому же многие говорили о явном нездоровье Кондратьева, который надорвался после своей работы еще в царское время - из-за сочинения вышеупомянутой "Скифской сюиты", а из-за издержек переходного времени не сумел залечить начавшуюся болезнь - якобы костный туберкулез. Что же касается собственно "лежания", то вряд ли на него добровольно пошел бы одинокий, без семейной помощи, уже немолодой интеллигент. Тем более что такой образ жизни казался бесперспективным, а с начавшейся войной был и вовсе невыносим, когда по рассказам очевидцев, больной оставался в кровати и во время бомбежек...
   О том, что было с ним дальше, еще рассказала Т.С.Малюкова-Сидоренко:
   "Во время бомбежки города был разрушен дом, в котором жил Кондратьев, и мать всемирно известного пианиста Святослава Рихтера - Анна Павловна забрала к себе в дом больного, лежавшего на улице Кондратьева и ухаживала за ним, пытаясь хоть как-то помочь ему".
   Забегая вперед, скажу и о том, что С.Д.Кондратьев и А..П.Рихтер позже, в конце оккупации, обвенчались, и их связало даже то, что Сергей Дмитриевич был в свое время близок к ее покойному мужу.
   "Мне очень понравилась Анна Павловна Рихтер, - также вспоминала Тамара Степановна, - и мы даже подружились, несмотря на большую разницу в возрасте (мне было 22 года, а ей - 56). Она мне рассказала о трагической гибели своего мужа. После начала войны с фашистами в городе арестовали всех мужчин-немцев и заключили в тюрьму. Когда наши войска отступали, сдавая Одессу, все заключенные были расстреляны".
   Вторично переживший расстрел близких людей, едва оживший профессор должен был особенно привязаться к единственно близкому человеку - вдове, что бы там ни говорили вокруг. А "дружба" двух женщин разного возраста была связана с тем, что молоденькая Тамара приходила туда, в квартиру Рихтеров, для занятий с Кондратьевым. О своем знакомстве с ним она рассказала так: "Еще до войны профессор П.И.Молчанов как-то на занятиях по полифонии сказал мне, что обязательно познакомит с С.Д.Кондратьевым - очень интересным человеком, выдающимся специалистом, теоретиком музыки и композитором. Во время оккупации... Кондратьев был очень болен, плохо двигался, но согласился давать частные уроки по композиции. И после двух наших встреч он категорически отказался брать с меня плату за уроки".
   Она также поясняет, каким образом Сергей Дмитриевич сумел быстро подняться на ноги с началом оккупации. Оказывается, вовсе не на радостях "из-за прихода врагов", как злословили многие, а просто попав в руки старого знакомого семьи Рихтеров - немецкого врача, приехавшего из Вены. "Врач познакомился с Кондратьевым, занялся его лечением, которое завершилось почти полным выздоровлением Сергея Дмитриевича. Вскорости Кондратьев по приглашению Чернятинского приступил к работе в консерватории, и мои занятия с ним продолжались уже официально". Признаться, тогда - с появлением в обновленном здании консерватории на Сабанеевом мосту молодцеватого человека с бородкой клинышком и в элегантном темно-синем костюме - бросался в глаза другой ученик Кондратьева, когда он скрывался за дверью аудитории на втором этаже. То был молодой человек с фатовскими усиками и вьющимися волосами над низким озабоченным лбом. "Юра Александрович..." - восторженно шептались по его адресу многие студентки, а сам он - как виртуозный пианист - славился тем, что мог сыграть на консерваторском рояле нечто крамольное - джазовую пьеску "Кошечка на клавишах". И вот с таким музыкантом - якобы подававшим большие надежды юношей - этот профессор подолгу оставался в аудитории - на явную зависть других "сочинявших" тогда консерваторцев. Один из них - профессор
   В.А.Швец, странно выглядевший лысоватый блондин - потом, как выяснится, оставил в своем дневнике нелестные отзывы о Юре Александровиче - якобы крайне легкомысленном человеке.
   Действительно, Кондратьев недолго с ним занимался, обратившись к способностям других ревнивых талантов - вроде Димы Загрецкого, а в конце оккупации исполнитель "Кошечки" и вовсе нелепо отличился, уехав вслед за румынами. Но, во всяком случае, занятия с ним, как и с молодой талантливой Тамарой Сидоренко, поддерживали вначале славу Кондратьева.
   А с осени 1942 года появилась возможность вплотную познакомиться нам, молодым консерваторцам, с личностью и музыкальной стороной деятельности Сергея Дмитриевича. Дело в том, что он возглавил так называемую "спецгруппу" по изучению гармонии, и занятия в ней стали проводиться регулярно - дважды в неделю. Насколько мне помнится, в эту группу входило человек пятнадцать - представителей разных консерваторских дисциплин, и особенно заметными были та же Сидоренко и близкий к ней Д.Загрецкий, а также способный хормейстер и тоже "сочинитель" Е.Дущенко, старательные пианистки О.Милевич и Л.Власова, несколько вокалисток. Я - как представитель "духовенства" (с моей учебой на кларнете) - был, пожалуй, единственным в этом жанре. И не ошибусь, если добавлю, что с нами занималась изредка и пресловутая пара - И.Сухомлинов и А.Александров, талантливые шалуны из класса профессора М.И.Рыбицкой.
   Не забыть, как проходило наше первое занятие - в один из октябрьских дней, когда обычно начинался учебный год во всех высших учебных заведениях (по европейской традиции!). Кондратьев явился к нам в аудиторию вместе с другим профессором теоретиком - П.Молчановым и был особенно подтянут в своей темно-синей паре и с начищенными стучащими туфлями. Пытливо вглядываясь в каждого, он несколько дрожащим голосом начал излагать сведения о трезвучии - и сразу зашел так далеко, что дело коснулось даже находок на стенах пещер в глубине Монголии. Он и говорил, и рисовал мелом на доске, и подбегал к роялю, чтобы нажать три клавиши, а при этом не отрывал глаз от нас - слегка ошеломленных и очарованных его эрудицией. Похоже, он утомил даже Молчанова - невозмутимого, флегматичного человека, а с последним звонком мы не сразу разошлись, задавая сиявшему "Кондрату" (как мы сразу его назвали) разные случайные и умилявшие его вопросы.
   После занятия, помню, мы с особым удовольствием перебирали вслух все варианты разных версий о нем - "ученике Танеева и скифском композиторе", а все мелкие странности его относили за счет долгого отсутствия перед студенческой аудиторией. С особым удовольствием мы, конечно, шли на следующую кондратьевскую лекцию и были умилены чисто школярским делом - вписыванием в нотные тетрадки "голосов" для гармонизации этих мелодий. Сразу же стало интересной традицией - заниматься гармонизацией таких 8-тактных хоралов, и на первых порах нас только забавляли жирные красные следы карандаша, если там отмечались неправильности - вроде параллельных квинт. Мы получали такие проверки нашего преподавателя с его характерной подписью: "С.К" - крючковатыми буквами, сдавая ему очередные гармонизации хоралов, и с той поры у меня накопилось в архиве немало таких тетрадей. Бесценная память, если подумать теперь о Кондратьеве.
   Но чем особенно дотошно он терзал нас - это работой с аккордами. Сначала надо было просто распознавать их на слух, а затем петь различные обращения, кончая самыми сложными септаккордами. Излагая науку о модуляциях, наш профессор невозмутимо перешел почти сразу к 2-й степени родства, и его очень удивляло наше недопонимание каких-то деталей. Вообще, вскоре обнаружилась еще одна преподавательская слабость "Кондрата": неумение понять - как это что-то "не доходит" до нас из изложенного... С таким же недоумением он мог спрашивать меня, если я слегка опаздывал на лекцию: "Что, фон-Гридин... проспали?", но при этом улыбался вполне радушно. Зато потом выяснилась еще одна педагогическая промашка этого профессора: будучи мягким на занятиях, он становился строгим при опросе (а не наоборот, как это бывает у опытных педагогов!).
   Так произошло на экзамене в мае 43-го, когда "Кондрат" неожиданно "осатанел", убрав с лица обычную улыбку, разговаривая скрежещущим старческим голосом и даже обрывая на полуслове (совсем недопустимо для князя!). Но мы, как нарочно, были "на высоте", и разгадывая все аккорды, и выпевая сложные обращения, и чистенько решив гармонизацию. Так что сидевший, как всегда, в аудитории полусонный "Кучумов" (так мы прозвали Молчанова) вдруг внятно заявил: "Это было, как в Петербургской консерватории!".
   Но вскоре после этого успешного завершения учебного года с Кондратьевым - видимо, от перенапряжения - случилась очередная беда. До нас дошло, будто он заново слег, и в первую очередь тут забеспокоились наши композиторские таланты.
   Кажется, Дима первым предложил - "сходить к Кондрату", и мы после недолгих сборов "скинулись" на пару кило яблок и что-то еще полезное, а потом долго искали "его дом" на Канатной. В конце этой длинной и шумной улицы мы попали в грязноватый двор, а по лестнице с поломанными ступеньками попали на второй этаж. Там нам открыла нелюдимая, плохо одетая немолодая особа и молча впустила в прихожую, где и лежал "наш" - на кровати с раскиданным бельем, окруженный стопками рукописей и книг. Не слишком обрадовавшись нам, Кондратьев не стал жаловаться на новый приступ болезни (было и так ясно!), а лишь пояснил, что "работает" выполняя заказ на брошюру о советской музыке. Мы сжались, узнав, чей это был заказ ("антикоммунистического института при университете", открытого накануне - в мае), и вразброд пожелали уме успеха. Но, не сразу отпуская нас, Сергей Дмитриевич, слегка подобрев в душной обстановке, еще стал спрашивать, "не забыли ли" мы пресловутые обращения. И, кажется, находчивый Загрецкий, вообще задававший тон в этом разговоре, спел что-то. А "Кондрат" на прощанье пожелал ему "и впредь сочинять..."
   Конечно, нас встревожило положение профессора, и до конца лета мы так или иначе осведомлялись о его здоровье. Но, как ни странно, в начале октября он снова бодро появился в аудитории - правда, немного осунувшийся и резкий, чтобы начать второй курс "спецгармонии" - с модуляции 3-й степени родства. Признаться, я плохо помню, как теперь проходили занятия, то и дело перемежавшиеся разными слухами о приближении линии фронта и даже о возможном закрытии консерватории (как случилось с университетом и многими специальными лицеями, кроме богословского и стоматологического). Чаще Кондратьев лишь мелькал на разных консерваторских собраниях, а в январе прошел неожиданный слух о нем, сильно поразивший нас. Впрочем, подтверждением была и заметка в газете для местных немцев - "Дер Дойче ин Транснистриен", которую я увидел на уличном стенде: в ней сообщалось о женитьбе "русского профессора" Кондратьева на "фрау Анне Рихтер". Это ошеломило: неужели это та самая нелюдимая женщина которая и выпускала нас из квартиры с явной неприязнью?
   Теперь Кондратьева-жениха мы почти не видели - возможно, его болезнь получила новый повод для ухудшения, если не наоборот... Помню, лишь раз, как мы сбились в кружок у рояля, на котором Загрецкий, размахивая широченными ладонями, играл "тему для сонаты", как он пояснил, и стоявший тут же Кондратьев одобрительно кивал, что-то поясняя. Потом еще я видел его на сенсационном концерте фронтового джаз-оркестра, состоявшего из русских военнопленных в форме вермахта: профессор снисходительно улыбался.
   О том, что с ним было тогда, рассказывает и Тамара Степановна: "Я была подавлена, когда узнала о том, что Кондратьев собрался эмигрировать - уехать в Германию. Раньше мы много беседовали о происходившем в мире, и он говорил, что русские будут победителями, несмотря ни на что. Попрощаться с Сергеем Дмитриевичем мне не удалось. Не застав меня, он попрощался с моей мамой, сестрой и малышкой-племянницей, передал мне прощальный привет. Мама мне рассказывала, что Кондратьев прощался со слезами на глазах и сказал, что возьмет с собой в мешочке горстку родной земли..."
   Вместе с А.Н.Рихтер он отбыл из Одессы в 20-х числах марта 44-го года в специальном поезде, предназначавшемся румынскими властями для работников культуры Одессы. Дальше его путь лежал через Западную Румынию, где проходившие с Балкан немецкие части предложили ему работу, как говорили, в Берлинской консерватории. Поехав туда, Кондратьев очутился в конце концов в маленькой баварской деревушке, где его видел спустя лет 30 один английский журналист. Найдя там Анну Павловну Рихтер, знаменитый сын которой - Святослав не мог из-за ее заграничного паспорта гастролировать за пределами СССР, этот журналист (согласно переводу его очерка в "Музыкальной жизни" в середине 80-х годов) видел и ее мужа - "старенького школьного учителя"... Надо полагать, что вскоре Сергей Дмитриевич и скончался там - вдали от своей родной земли.
   Он покинул Родину, оставив по себе сложную память - в какой-то степени недобрую. Иные хулят его "за связь с вдовой Рихтер", другие ругают за "антисоветчину" (доклад о советской музыке, так и не написанный!), а кое-кто и не может простить невнимания к своему таланту - вроде В.А.Швеца. Но вот в моих руках рукопись С.Д. Кондратьева - факсимиле его отзыва об одном из коллег по одесской консерватории. Написанный в середине 1935 года - в пору массового гонения на старую интеллигенцию (из-за злосчастного, спровоцированного Сталиным убийства Кирова), этот отзыв об одном консерваторском деятеле - Б.Д.Тюнееве привлекает высокой доброжелательностью к тому, кто тогда подвергался опале. "Имя Тюнеева должно быть отнесено к разряду имен тех немногих тружеников, - писал Кондратьев, - которые в силу своей беззаветной любви к музыкальному искусству, поддерживают слабое... горение мысли о музыке".
   Хочется невольно сказать, что эти честные и ответственные слова относятся в полной мере и к их автору - бывшему профессору одесской консерватории военных лет Сергею Дмитриевичу Кондратьеву.

top of document